Доспехи (2025)

Аврелиан — французский музыкант, отыгравший свой последний тур и решивший наконец остановиться. Вместе с женой Нанако, японкой, ожидающей их первого ребёнка, он перебирается в её родную страну, мечтая о тихой жизни вдали от софитов и гастрольного безумия. Молодая пара находит дом в глубинке — старую усадьбу, окружённую туманными холмами, бамбуковыми рощами и тишиной, которая звенит в ушах после многолетнего грохота концертных площадок. Пока Нанако обживает комнаты с привычной ей японской обстоятельностью, Аврелиан исследует дальние закоулки поместья и обнаруживает в полутёмном чулане то, что выглядит как музейный экспонат: полный комплект старинных самурайских доспехов — покрытых патиной веков, но пугающе целых, словно их хозяин снял латы только вчера. Очарованный находкой, он прикасается к ним — и с этого момента дом, холмы и сама ткань реальности вокруг начинают меняться. Из складок сумерек, из-под корней деревьев, из тумана над рисовыми полями проступают существа, которых западный разум отказывается принимать: ёкаи — духи, демоны и оборотни японского фольклора — древние, капризные и непредсказуемые, разбуженные от многовекового сна.

Для Аврелиана, чужака, не говорящего на языке этой земли и не знающего её мифов, вторжение потустороннего мира становится шоком, граничащим с безумием. Но для Нанако духи — часть наследия, о котором ей рассказывала бабушка: не все ёкаи враждебны, но все опасны, и каждый живёт по собственным правилам, которые нельзя нарушать. Супругам предстоит разгадать, почему доспехи хранились именно в этом доме, кем был их последний владелец и какой обет — или проклятие — связывает латы с миром ёкаев. Между тем нерождённый ребёнок, которого Нанако носит под сердцем, привлекает внимание потусторонних созданий всё сильнее, словно новая жизнь является ключом к чему-то, что духи ждали веками. Фильм Дэвида Томашевски — это редкое столкновение французской и японской кинематографических традиций, где рэпер Орелсан неожиданно убедителен в роли растерянного европейца, оказавшегося посреди живого мифа, а богатейшая демонология Японии обретает визуальную плоть в пейзажах, балансирующих между идиллией Миядзаки и тревогой Куросавы. Это история о том, что значит стать частью культуры, которая древнее тебя на тысячелетия, — и о том, что некоторые двери в чужом доме лучше не открывать, если не знаешь, что за ними спит.